День Д  – от англ. D-Day, в данном контексте обозначает день высадки союзных войск в Нормандии 6 июня 1944 году - прим. переводчика.

Вдохновлённый записями из дневника своей матери, Эндрю Холгейт посещает области Нормандии, где сражался его отец. К нему присоединяется историк Энтони Бивор, который описывает самые жестокие схватки всей войны

Почерк моей матери все еще ярок по прошествии 65 лет, её мучения видны так даже еще сильнее. «Мной на мгновения овладевает состояние абсолютной паники, когда я думаю о нём, когда он сражается там. Я испугана, я абсолютно испугана потерей его... из радиоэфиров все это кажется настолько ужасным, что я не могу представить, что кто-то сможет вернуться».

Несколько позднее на следующей странице: «Я не представляю жизни без него. Он – вся моя жизнь… Я никогда не думала, что смогу почувствовать такие страшные страдания, какие почувствовала на прошлой неделе. Мне кажется, меня разрывает в клочья. О, Господи, дорогой Бог, защити его и верни его невредимым ко мне».

Это – последняя запись в её дневнике времён войны. Я столкнулся с маленьким, в чёрном переплете, дневником среди имущества моих родителей на чердаке в доме брата в прошлом году. Она начала этот дневник в начале Второй Мировой войны, последовательно делая записи: о её браке, о рождении моей сестры Сони. После последней, вымученной записи, датированной 11 июня 1944 года, страницы чисты. Боль от войны стала слишком большой, чтобы её можно было описать.

Одна в Лондоне со своим ребёнком, она знала, что мой отец оказался в одном из мест самых больших военных высадок во время «Дня Д». 6 июня он был во второй волне британских войск, группе десанта «Голд».

Мой отец умер за 6 лет, моя мать умирала дома более 10 лет. Читая эту экстраординарную хронику её длинного недоступного прошлого – выраженного в страхе, которые я никогда не мог вообразить, который она ни разу не показала мне – я внезапно и остро почувствовал своё удивление.

Как бесцеремонно относился я к опыту военных лет моих родителей, когда я стал взрослым. Как быстро я перестал слушать. Окружённый старой одеждой моей матери и её старыми воспоминаниями, я бросил взгляд впервые на те мучения, которые они и миллионы таких же, как они, прошли.

Мой отец был капитаном во 2-ом Глостерском батальоне. Он присоединился к армии в первый же день войны и провёл большую часть 1940 года, обучая волонтёров и новобранцев для высадки в Нормандии. Он не должен был, он объяснил моей матери позже, что он чувствовал, что должен остаться с теми мужчинами, которых обучал.

Его письма из Нормандии были полны хорошего настроения и дружелюбия. «После последнего письма Вам, я был вовлечён в самые различные события», - это было его первое письмо после начала «Дня Д».

В то же время, когда моя мать доверяла все свои эмоции единственно только блокноту, он скрывал свои военные переживания. Он позволил мне увидеть лишь несколько проблесков, случайных анекдотов – но ничего существенного.

«Это нормально», - сказал Энтони Бивор, военный историк, когда мы ехали по скалам Золотого пляжа, посматривая на тонкую полосу золотого песка далеко внизу, где высаживался мой отец 65 лет назад.

«Они никогда не рассказывали членам своих семей об этом. Это истинно во всех странах. Это проблема не только английских резервистов. Они могли говорить об этом только с теми, кто испытал то же, что и они», - и как делают многие люди, когда умирает родитель, я ехал по их жизни. В прошлом году я побывал на Ямайке, где родился мой отец. Теперь я побывал в Нормандии с Бивором и группой книжных продавцов в двухдневном путешествии по берегам и полям сражений, перед публикацией его новой книги по истории кампании в Нормандии.

Сам бывший солдат, Бивор – один из самых именитых военных историков в мире. Он комбинирует широкий стратегический и краткий обзор с сырой эмоциональной драмой сражения. «Представление сверху и снизу», - как он называет это.

В таких книгах, как «Сталинград и Берлин: ниспровержение 1945 года», он описывает, с противно-реалистичными деталями отвратительную стоимость войны.

Он навсегда изменил наш взгляд на конфликт на восточном фронте. ««День Д»: Сражение за Нормандию», как я подозреваю, сделает то же самое в отношении кампании в Нормандии.

Россия долго утверждала, что она понесла самые кровавые потери ради поражения нацизма. Для Бивора, однако, то, что продолжалось в Северной Франции между 6 июня 1944 года и беспорядочным немецким отступлением в середине августа, сопоставимо по интенсивности с любым сражением, что случались на Восточном фронте, а, возможно, было ещё и хуже.

Реальный масштаб борьбы на советском фронте затмил что угодно на Западе, но Бивор интересуется свирепостью, а не размерами. Он настаивает, что «кампания в Нормандии была подобна адскому кошмару, отвратительна, а борьба была более дикой, чем поняло или поверило большинство людей до настоящего времени».

В качестве свидетельства он приводит число погибших на подразделение во время сражения после «Дня Д» (значительно выше в Нормандии, чем на Восточном фронте в тот же самый период). Он также пишет в своей книге о советском офицере-связисте, приданном британскому подразделению, который совершил ошибку, не понимая причин столь медленного наступления.

«Вероятно, британский офицер попросил его показать на карте Восточного Фронта, где сражалось его собственное подразделение. Выяснилось, что на том участке фронта, длинной 600 миль (приблизительно 965,5 км. – примечание переводчика) располагалось 9 немецких дивизий. Британцы же оказались перед 10 дивизиями на фронте в 62 мили (приблизительно 99,7 км. – примечание переводчика).

Советская пропаганда, утверждавшая, что лучшие войска Германии сражались на востоке, была «просто несоответствующей», - согласно Бивору. Немецкое командование бросило шесть танковых дивизий СС, учебную танковую дивизию* и вторую танковую дивизию против западных сил.

Немцы были лучше экипированы и хладнокровно применяли те приёмы, которые усвоили на Восточном фронте. Они оставляли минные ловушки на своих позициях перед отступлением, рядом с ящиками с гранатами, настроенными так, чтобы уменьшить временную задержку до нуля. Они устанавливали противопехотные мины на растяжки на уровне шеи поперек дороги, которые могли нанести ущерб даже «джипам». Ходили слухи, что они устраивали минные ловушки даже из мёртвых солдат, которые оставались после их ухода.

Немцы называли эту подлую борьбу «грязной войной кустов». Бивор уподобил её «сельской версии городской уличной борьбы».

Он считает, что чтение о войне предлагает нам проблеск истинного и непредвиденного в беспорядке морального выбора. Его книга обеспечивает довольно понятный пример: историю британского солдата, который попал под массированный огонь, когда проходил ограждение из колючей проволоки. Пуля попала в его комплект амуниции, подпалив фосфорную гранату.  

«Отчаянно борясь, он запутался в колючей проволоке и завис на ней, ещё живой, кричащий человек-факел. Его крики: «Убейте меня, убейте меня!» разнеслись над полем битвы. В результате, «единственный хорошо нацеленный выстрел от сострадательного, но без сомнения потрясённого офицера, освободил парня из сверкающего ада».

«Хватило бы у меня мужества выстрелить в него?» - спрашивает Бивор.

Мой отец оказался перед некоторыми из тех моральных дилемм реальности в Нормандии. Выполняя приказ уничтожить скрытый в саду немецкий пулемёт, его команда была прижата к земле огнем пулемёта и потеряла многих бойцов. В будущем мой отец всегда обвинял себя в том, что он не поднял солдат в атаку против вражеского орудия. Вместо этого он лежал там, пойманный в ловушку со своими бойцам, пока отряд не был отозван, и другой отряд не пошёл для взятия позиции.

Эти воспоминания мучили его. Он возвращался к ним снова и снова, копаясь в этой ситуации и задаваясь вопросом, почему он не проявил тогда геройство.

Проходя по полю сражения, мне было жаль, что я не мог вернуться и попытаться убедить его. Он видел в те дни и недели такие вещи, которые, я понял это, я не мог даже предположить увидеть, и прошёл проверку, которую, я уверен, я бы провалил.

Пока я шёл, я начал снова говорить с ним. Трудно теперь понять, какие истории были из тех, которые он помнил, и какие я просто украшал. Одна история про то, как он высаживался на Голд Бич, и видел, как десантное судно рядом, полное людей, которых он тренировал, был взорвано германским снарядом и выброшен из воды. Он рассказывал мне однажды, как его вестовой был застрелен прямо перед ним, буквально перед его лицом. Он говорил, что на месте вестового мог оказаться он сам.  

Он рассказывал моему брату, что ему часто видятся лица мужчин, которые должны были обыскать подбитые вражескими снарядами британские танки – хотя это не так наглядно, как фраза одного ветерана из книги Бивора, который говорил, что «потерянные ложка и чашка из комплекта становились объектом торговли».

Была ещё история о том, каково быть пойманным в ловушку на улице, оказавшимся под перекрестным огнем вражеских пулемётов. Это та история, к которой отец возвращался в более поздние годы. Я никогда полностью не понимал, почему его это так беспокоит, и, кажется, просто уничтожало его, пока не проехался по живописным деревням Нормандии, с их узкими переулками и крутыми стенами.

«Прекрасное укрытие для снайперов», - отметил про них Бивор.

Что не мог рассказать мне мой отец, я восполнял сам. Будучи мальчишкой в 1960-х годах, я был полон войны. Она была повсюду вокруг меня: по телевидению, в журналах, в магазинах игрушек, в подарках на Рождество. Я помню, как врал в начальной школе про количество выпусков «Экшен Мэн», которые у меня были, и про число немцев, убитых моим отцом. Я поклялся, что не менее 150 пулемётчиков.

Я помню, как останавливался с моими родителями в красивом местечке в Сассексе, где был покрытый лесом холм. Я просил моего отца помочь мне атаковать его. Он бежал на холм вместе со мной, в то время, как я бросал гранаты и стрелял в воображаемого врага, и я бросил на мгновение взгляд на его лицо, на котором, как мне показалось, отразилось счастье, прежде чем оно помрачнело, и он остановился.

У других людей, поехавших с Бивором, тоже были свои воспоминания. Пока шёл обед в Лион Д Ор в Байе, рассказывались истории родственников и друзей, которые были вовлечены в кампанию.

Издатель Бивора, Венете Бутерфельд, вспомнила друга семьи, танкового командира, который потерял во время кампании половину лица. Редактор Бивора, Элео Гордон, рассказала о своём дяде Роне, который в 20 лет потерял ногу, потому что в него попал немецкий снаряд, пока он пытался отремонтировать танк.

Рон никогда ни с кем не говорил о событиях того дня. Когда Элео, прочитав книгу Бивора, пошла к нему, чтобы поговорить с ним о том, что случилось, глаза старого солдата были наполнены слезами, поскольку он переживал вновь то, что долгие годы пытался в себе задавить. Путешествуя по Нормандии с Бивором, я начал смотреть на всё с точки зрения солдата. Каждый дом стал потенциальной крепостью, каждый поворот дороги – потенциальной ловушкой. Про каждый участок ландшафта есть истории.

В Мервилле, около позиций немецкой батареи, которые британские парашютисты должны были занять в качестве одной из первых целей кампании, он показал нам болота, в которые приземлились 192 британских парашютиста и утонули. Их тела всё ещё не найдены.

Голд Бич, где высадился мой отец, фактически невидим: маленькая полоска песка с низкорослой порослью и пустыми участками. В заливе ржавые останки судов и металлических конструкций – всё, что осталось от гигантской гавани Малберри, через которые британцы провозили припасы.

Всюду есть кладбища и другие напоминания о сражениях. Есть, считает Бивор, более чем 40 музеев, посвященных вторжению. И танки, танки, танки – их множество вокруг, на обочине. Огромные огневые позиции немцев, которые всё ещё стоят на побережье – некоторые из них с подстройками в стиле «арт-деко», которые заставляют их быть похожими на кадры из довоенного кино – их стены всё ещё чудесным образом чисты от надписей. Мы проезжали мимо конкретного бункера, который местная молодежь превратила в клуб «Бункер».

Но то, что было потеряно среди всех памятных вещей – реальность дикости всего того, что здесь происходило. Это не было ограничено только немецкой стороной. Одной из абсолютно очевидных вещей, указанных в исследовании Бивора, является огромное количество военных преступлений, совершённых как одной, так и другой стороной конфликта.

В первую же ночь военной кампании были известны случаи того, как американские парашютисты расстреливали заключенных. Рассказывали про одного американского солдата, который вернулся в свой отряд весь в крови: «Он всю ночь собирал уши врагов, и притащил все насаженными на старый шнурок от ботинка».

Особенно жестокими и дикими были столкновения между канадскими войсками и немецкой дивизией «Гитлерюген». Канадцы были искалечены и казнены, и в отношении «Гитлерюген» это было похоже на правду. В одном нападении в начале июля, полк французских канадцев впал в неистовство и перерезал глотки любому мужчине в форме СС, «раненому или мёртвому».

Да и британцы не остались в стороне. В архивах сохранились приказы под названием «пленных не брать», и всех немецких пленников убивали сразу же. В одном инциденте участники разведки боем расстреляли захваченных солдат СС из пулемёта за то, что те отказались садиться на переднюю часть британских машин, изображая из себя живой щит.

«Многие из них, возможно, заслужили быть застреленными в любом случае, и знали об этом», - написал один британский военный репортёр о расстрелянных немцах.

Бивор заметно оптимистичнее относится к этим ужасным историям: «Очевидно, что вопрос расстрела пленных – не относится к тем, которые решаются за секунду, но пока ещё льется солдатская кровь, один момент – солдаты охраняют врага, а следующий момент – буду в него стрелять».

«Такое можно найти на каждом театре военных действий Второй Мировой войны», - добавляет он.

Читая архивы, Бивор нашёл сообщения о боевом опыте, сделанные молодыми историками, опрашивавшими солдат и офицеров с обеих сторон, когда они покидали фронт.

«Были, к примеру, воспоминания жителя Эльзаса, насильно призванного в части СС», - вспоминал Бивор, - «Он описывает, как один из его товарищей, после какого-то особо жестокого сражения, решил бежать и замаскировался с помощью гражданской одежды, влившись в колонну французских беженцев».

«Тем не менее, его разыскали и вернули в отряд, где командир роты отдал приказ сделать показательный пример из этого случая. В результате товарищам беглеца приказали избить его до смерти. И они вынуждены были продолжать избивать его, пока не сломают каждую кость».

Были, конечно, и менее шокирующие моменты. Есть история борделя на пляже, построенном и организованном в разрушенном десантном самолете в течение 24 часов после приземления союзников. Или британские войска, которые начали делать чай на Сворд Бич сразу после приземления, хотя и находились под огнём противника. С его набором фактов Бивор, тем не менее, начал свою писательскую карьеру не как историк. Его первые книги, написанные, когда он, разменяв четверть века и «почувствовав скуку ума», ушёл из армии – были новеллы.

Он всегда был искренен относительно своих причин для присоединения к армии. Испугавшись во время учёбы в школе (в Винчестере) длительной костной болезни, когда ему приходилось передвигаться на костылях в детстве, он был, как он говорит, «в восстании» в подростковом возрасте. Он провалил сдачу экзаменов и пошёл для обучения в офицерскую школу в Сандхарсте, потому что «ему нужно было доказать свою физическую состоятельность».

И хотя пять лет в 11-м Гусарском вылечили его от иллюзий по поводу армейской жизни, они оставили ему понимание военной логики, которые наряду с его беллетристическим подходом к изложению, являются двумя из самых сильных особенностей его работ.

Он также сохраняет сентиментальное отношение к британской армии. Это, тем не менее, не делает его слепым к нашим ошибкам, многие из которых были безжалостно проявлены в Нормандии. После придирчиво спланированного приземления британцы были не в состоянии выполнить основную цель – взять Канн, и затем, при отступлении немцев, смять их. Кампания после «Дня Д» была не самым лучшим нашим часом.

Некоторые из этих ошибок имели отношение к проблемам, перед которыми оказывается любая демократическая армия в противостоянии тоталитарной. Военная усталость была проблемой, «и также нужно помнить, что был врождённый страх перед провалом, которого не было у американцев».

Бивор отметил также «и полковой, и, отчасти, профсоюзный менталитет британской армии, мол, я только делаю свою работу – в этом плане американцы были гораздо более гибкими».

В результате армия была превосходна в защите (факт, отмеченный немецкими командирами после войны), но при этом испытывала недостаток живости при атаке. «И канадцы, и американцы были смущены очевидной неспособностью британской армии закончить выполнение задачи без распития чая».  

Британцам не помогла скандальная форма их амуниции. Бифор становится возбуждённым, рассказывая об этих нехватках: «Как много вы думаете об инвестициях в возможности массированных бомбардировок, но недостаточно уделяете внимания новым видам танков и вооружения». Хуже всего дело обстояло с качеством большинства британских танков, особенно это относится к «Кромвелям», которые были отличными «стоячими» целями для немецких танков.

У британцев был действительно один танк, «Файрфлай», который был сопоставим с немецкими, но его произвели недостаточное количество. «У них должно было быть в этом абсолютное преимущество».

Тем более, есть аргументы, которые ещё вызывают много споров о проведении кампании. Хотя Бивор и настроен критично по отношению к британской армии, он не доходит в своей критике её функционирования до многих американских исследователей.

Он указывает на то, что «британцы оказались в ужасном положении…  встав лицом к лицу с большей частью бронетанковых дивизий СС. Я думаю, что американцы были несправедливы в своих выводах о британской армии, потому что они никогда не оказывались в такой же ожесточённой и интенсивной борьбе».

Тем не менее, Бивор был счастлив добавить свой голос к хору критики британского командующего Монтгомери, который был «невыносимым», «скользким» и «абсолютным дипломатическим бедствием». Перед возвращением в порт и отплытием в Портсмут наша маленькая компания проезжала мимо маленького британского кладбища, находящегося чуть в стороне от дороги, на откосе, рядом с деревушкой Шуан.

Здесь Бивор и я стояли рядом с могилой 16-тилетнего Джека Банка, который в 15 лет присоединился к армии, соврав о своём возрасте. Он был убит взрывом год спустя, в 400 милях (примерно 740 км – прим. ред.) от дома в Ланкашире, после попытки отбить немецкую пулемётную точку.

Мать Банка, Фэнни, думала, что её сын благополучно проводил время в Альдершоте, когда наступил «День Д». Она так и не оправилась от этого и никогда не требовала отдать ей его медали. Она посетила его могилу только однажды и надписала на его надгробной плите слова: «Бог скажет нам, почему однажды Он сломал наши сердца и забрал тебя».

Шестнадцать лет спустя, когда она сама умерла, вместе с ней похоронили все письма и фотографии Джека, потому что она не могла быть отдельно от него.

Мой отец прошёл весь путь до Берлина, единственный офицер своего батальона, который смог это сделать. Все другие или погибли, или получили ранения или сошли с ума. Спустя 65 лет я начинаю понимать, что это в действительности означало.

Эндрю Холгейт – литературный редактор  «Сандей Таймс»

* автор использует название Panzer Lehr Division – прим. перев.