Кажется, это было только вчера, и в то же время – столетие назад. Действительно, четверть века прошло с тех пор, как Михаил Горбачёв стал Генеральным Секретарём Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза – и положил начало целому ряду изменений, приведших к концу и системы, и страны.

Для многих русских вступление в должность 54-летнего Горбачёва после череды старых и больных людей представляет собой приглушённый, даже горький юбилей. Прославленный всем западным миром как освободитель, Горбачёв у себя дома повсеместно поносится за разрушение Советской державы. Владимир Путин только озвучил то, что также чувствовали многие из его соотечественников, когда описал коллапс Советского Союза как «одну из величайших катастроф 20 века». Потребуется много лет, чтобы такое суждение было пересмотрено на огромной территории великой Евразии, если это вообще когда-либо произойдёт.

Но не только люди когда-то пугающего Советского Союза заблуждаются относительно наследия Михаила Горбачёва. Также заблуждается и сам Горбачёв, и, по разным причинам, внешний мир, где вокруг последнего советского руководителя всё ещё поднимают шум и – справедливо – защищают.

В статье, посвящённой памяти этого юбилея, Горбачёв позволил себе повторить критику сегодняшней России. С Путиным, который не был прямо назван, но очевидным образом имелся в виду, – Горбачёв сокрушался о том, что он рассматривает как неудачи России в осуществлении серьёзной модернизации, и о том, что демократический процесс, по его словам, «потерял импульс», или «скорее, во многом откатился назад». Он также предположил, что план реформ Дмитрия Медведева, преемника Путина в Кремле, остановился, поскольку он испугался гражданского общества.

В этом вы можете согласиться с Горбачёвым или не согласиться: многое ещё предстоит сделать. Но всё меньше пространства для различий во взглядах на точку зрения Горбачёва относительно времени его пребывания у власти. Он всё ещё верит, что мог бы принести демократию в Советский Союз, если бы раньше начал реформирование Коммунистической Партии; если бы только введённые в заблуждение и недоброжелательные личности не стали расстраивать его планы; если бы только заговорщиков в августе 1991 года удалось остановить. Даже спустя 25 лет Горбачёв утверждает, что эволюционные изменения посредством его двойного проекта гласности и перестройки были осуществимы, и Советский Союз мог бы остаться невредим.

Это не совсем то, что я помню, будучи свидетелем смертельной агонии страны, где находилась в качестве московского корреспондента. Горбачёв всегда вспоминается, как просто на шаг отстающий от истории. Тут нечего стыдиться: мог ли какой-либо руководитель удерживать темп изменений, если по всей Европе коммунизм уже погиб, а полки магазинов в России были пусты? Разве это не было скорее результатом разрастающихся реформ, которые система не смогла перенести?

Самый неотразимый довод в поддержку этой точки зрения – помимо небольшого происшествия в виде советского коллапса – это то, что полемика, начатая перестройкой, стала касаться самой России так же, как и коммунизма. Коллапс Советского Союза был победой для России и для расстроенного чувства национальной идентичности русских. Козырем Бориса Ельцина стало то, что он представлял себя не в роли коммуниста-отступника, но приверженца и лидера России. Пропитанный интернационализмом коммунистической ортодоксальности, Горбачёв не мог разыграть национальную карту.
То, насколько подъём России способствовал (и даже вызвал его) распаду Советского Союза, клонится к забвению. Пока русские приступили более или менее счастливо к тому, чтобы снова стать русскими, внешний мир нашёл, что к этому сложно привыкнуть. Постсоветская Россия рассматривается слишком часто не просто, как государство-наследник Советского Союза, но как его реинкарнация. Неудивительно, что было столько недоразумений, начиная с 1992 года.

Юбилей вступления Горбачёва в должность может помочь заметить – запоздало – течение времени. Это значит, что никто из граждан бывшего Советского Союза в возрасте до 30 лет не имеет собственной памяти о жизни при коммунизме; никто в возрасте до 40 лет не продвигался по служебной лестнице при коммунизме. Те, кому за 40 – и среди них Медведев, но не Путин, что стоит заметить – были студентами, когда началась перестройка. Их мотал хаос 1990-х, они получили выгоды от стабильности, установленной Путиным, когда они остепенились в семейной жизни.

Поколение, не пуганное советским коммунизмом, является наследием, о котором упоминал Горбачёв, хотя сила это или слабость – пока неясно. И оно того стоит, даже если не было мирной эволюции Советского Союза, о которой он всё ещё сожалеет.